-Елена Сорокина: секретный заслуженный испытатель космической техники.

 

В этом году, накануне Международного женского дня, отметила свой юбилей первая женщина-космонавт мира Валентина Владимировна Терешкова. За её полётом стоял труд и подвиг сотен мужчин и женщин, испытателей космической техники ЛИИ, о которых рассказывает в своих статьях для журнала «Авиапанорама» Леонид Александрович Китаев-Смык. Среди них была кавалер ордена Мужества, кандидат биологических наук Елена Илларионовна Сорокина (03.09.1939-01.02.2017). В 1960-е, будучи молодой и спортивной, она испытывала скафандры космонавтов СК-1 и СК-2; принимала участие в тренировках первого отряда космонавтов; в испытаниях по выбору оптимального угла расположения кресла космонавта относительно вектора перегрузки применительно к семейству космических кораблей «Восток», «Восход» и «Союз»; в физиологических испытаниях по оценке переносимости человеком аварийного спуска космического корабля по баллистической траектории; участвовала в качестве испытателя-добровольца в экспериментальной отработке всех индивидуальных средств защиты, систем жизнеобеспечения и спасения перед первым полётом в космос первой женщины Валентины Терешковой при подготовке к её полёту. Именно на хрупкие плечи Елены Илларионовны легла давящая сила перегрузок баллистического спуска с орбиты  величиной 14 единиц при испытаниях на центрифуге, тяжесть ударных воздействий величиной до 18 единиц при испытаниях кресла космонавта на большой вертикальной катапульте, глубокий вакуум барокамеры и многие другие воздействия, свойственные аварийному спасению в космическом полёте, в том числе, парашютирование с высот 3-7 км, приводнение с длительным плаванием в холодной воде и протаскиванием под водой при не отстегнутой привязной системе. За этот цикл испытаний скафандра и кресла космонавта при имитации аварийных ситуаций полёта три десятилетия спустя она была награждена российским орденом, но лишь в 1998 году, т.к. в СССР её награждали лишь медалями за трудовые заслуги. Более 50 лет она проработала в медицинском отделе известного на весь мир своими уникальными изделиями научно-производственного предприятия, которое тогда было секретным почтовым ящиком п/я 1052 и открыто именовалось заводом 918 ГКАТ (Государственного комитета по авиационной технике), затем переименованного в машиностроительный завод «Звезда». Во время перерывов в работе она часто делилась со мной, тогда ещё молодым специалистом, воспоминаниями о жизни и незабываемой молодости отечественной космонавтики при условии, что они могут быть опубликованы только после её смерти.

Елена Илларионовна рассказывала о себе и о своей семье.                                                                                     

-Я родилась 3 сентября 1939 года в Москве. Состав семьи: отец, мама и брат Сергей. Он старше меня на три года. В дальнейшем он стал химиком, инженером-технологом, кандидатом технических наук. Перед войной семья переехала в Раменское в 45 км от Москвы по Московско-Рязанскому направлению в собственный дом моей бабушки, поскольку по работе отец был ведущим инженером-конструктором в области механизации лесной промышленности.  Мама занималась домашним хозяйством и растила нас с братом. В детстве я очень любила возиться с растениями и много чего знала. В старших классах средней школы заинтересовалась генетикой, когда наткнулась на книгу «Ионизирующее излучение и наследственность». Её автор – Борис Николаевич Тарусов, заведующий кафедрой биофизики МГУ. Она меня поразила, но я все поняла. У меня получались всякие манипуляции с генетикой  –  полу-мичуринские опыты с прививками растений. На пришкольном участке проводила все время, учитель биологии «на меня молился». Среднюю школу города Раменское я окончила с серебряной медалью, любила спорт, интересовалась всем, в том числе и техникой – это от папы. Очень люблю велоспорт и получила 2-й женский разряд по дорожному велосипеду. Был такой вид соревнований в 1950-х годах. В институте увлеклась настольным теннисом, лыжами (3-й разряд), а также шахматами (2-й разряд).

-Какой ВУЗ Вы окончили и какие предметы пригодились затем в работе, в исследованиях?

-После школы рвалась в Тимирязевскую академию, но нашлись умные люди, которые объяснили, что такое работа агронома.  По этой причине, вспоминая об авторе моей любимой книги, в 1957 году я поступила в МГУ им. М.В. Ломоносова на биолого-почвенный факультет. В сентябре объявили набор на кафедру биофизики, и я попросилась туда. После жесткого отсева студентов осталось всего 13 человек. Математику нам читали четыре с половиной курса. Уровень подготовки был высочайший, поскольку нас готовили к работе в атомной промышленности. Увлеклась статистикой, писала пособия для перехода на ЭВМ. На 4-м курсе, когда учеба подходила к концу, всех уже волновало распределение на работу после института. Факультет я окончила в 1962 году по специальности «Физиология человека и животных».

-Почему Вы выбрали испытательскую и научную работу?

-В самом начале 1961 года к нам на кафедру приехал организатор медицинского отдела на заводе 918 ГКАТ Алексей Васильевич Покровский, бывший до выхода в отставку в звании полковника медицинской службы начальником ГНИИИ авиационной и космической медицины (ГНИИИ АиКМ). Он и завербовал троих дипломников – меня и двух ребят. Узнав про место будущей работы в посёлке Томилино, я обрадовалась, т.к. в Раменском жили родители! Я согласилась, и с июля 1961 года меня направили на дипломную практику в отдел авиакосмической медицины (отдел № 8).

Сначала мне туманно (из-за секретности) рассказывали о запусках животных в космос, об интересных исследованиях. О подготовке полёта человека в космос не сказали ни слова. А 12 апреля я проспала историческое сообщение о запуске Юрия Алексеевича Гагарина в космос.  Но, когда услышала по радио эту новость, помчалась в МГУ, а там все уже знают и всеобщее ликование! В это время у меня были свои заботы.

Объектом дипломной работы у меня была собака. Однако датчик пульсовой волны, естественно, располагался не на коже, а на бедренной артерии. От датчика непосредственно в русле артерии потом отказались, поставили вокруг артерии кольцо, и толчок давления регистрировался механически. Для этой дипломной работы пришлось провести в Институте биофизики МЗ СССР операции на двух собаках. Для изучения скорости распространения пульсовой волны, сонную артерию выводили в кожный лоскут и зашивали так, чтобы она оставалась снаружи и была видна в шерсти.

В 1961 году многих современных непрямых методов физиологических измерений не было, в первую очередь тех, которые можно было использовать на центрифуге, т.е. дистанционных. Электрокардиограмму, частоту пульса, объемный кровоток, скорость от кардиограммы до пульсовой волны измеряли только прямым методом. Операцию делали в Институте биофизики, а собак привозили сюда, в Томилино. Я ухаживала за ними, кормила и отпускала, но они от меня далеко не убегали. Ведь все манипуляции и операции были безболезненны. Но самое ужасное, когда приходилось с ними проводить эксперименты… Защита диплома также проходила на предприятии. Приехала представитель кафедры биофизики МГУ Ольга Романовна Кольс, присутствовали, конечно, сотрудники и заместитель начальника отдела, генерал в отставке и мудрейший человек Алексей Павлович Попов.

-Как получилось, что Вы стали испытателем космической техники?

-Точно помню, как в первый раз приехала в медицинский отдел 13 июля 1961 года, а затем там же через год защитила дипломную работу (по тематике предприятия), а с 20 июня 1962 начала работать на заводе. К моему приходу предприятие засекретили, и оно сменило название на п/я 1052. Мне было 23 года. Так как была биологом, а не медиком, меня и двух других выпускников МГУ взяли на работу старшими лаборантами с окладом 98 рублей – вот такая была дискриминация!

Когда я пришла делать дипломную работу, все сотрудники отдела только что перебрались из одноэтажного барака в новое здание, похожее на ангар, где уже вовсю вертелась физиологическая центрифуга большого радиуса (8 м). Саму центрифугу запустили  в 1960 г., а первыми испытателями были заводские ребята: летчик Коля Ефремов,  Володя Пантюхин, Миша Фетисов, Женя Дегтярёв… Но это были, скорей, технические испытания. Я смотрела на все это издали, еще занимаясь своим дипломом. Наблюдала, как тренируют ребят этой восьмерки. А к прямому эксперименту меня допустили (попросили, потому что рук не хватало), только когда пошли зачетные предельные эксперименты. Я помогала одеваться, датчик подержать, пока кто-то его прикрепляет, компенсационную петлю сделать, чтобы, когда человек начинает дышать, датчик не смещался. То есть была на подхвате. Эксперименты на 20 единиц и более без применения противоперегрузочного защитного снаряжения, кроме нас, больше никогда не повторили нигде. Действительно, кроме этих 8 экспериментов, их больше не было! В последних – на 26 и 26,5 единиц – участвовали врачи нашего отдела Костин и Талызин. Но 26,6 единицы – это все, что можно было выжать из нашей центрифуги. Они успешно переносили перегрузку величиной до 26 единиц.

На нашем предприятии был опыт привлечения молодых и здоровых сотрудников в качестве испытателей-добровольцев для оценки средств защиты лётчиков и космонавтов от неблагоприятных факторов полёта. Они проходили 1 раз в год врачебную лётную экспертную комиссию (ВЛЭК), получали статус «нештатного испытателя» и имели право добровольно участвовать в испытаниях, не бросая при этом своей основной работы (врачебной, инженерной, конструкторской и др.). Мне захотелось проверить в этой роли себя. Было интересно, «смогу – не смогу!». И другие так начинали, но им самим хотелось проверить то, что придумали, сконструировали. Работа оказалась очень интересной: изучались пределы переносимости перегрузок на центрифуге применительно к космосу и авиации на испытателях-добровольцах, прошедших перед этим комиссию в Москве. В этот период был наработан совершенно уникальный материал по переносимости человеком предельных нагрузок.

-Помните, в какой день Вы начали свою испытательскую работу?

-Это был май 1962 года, когда я была ещё на дипломной практике. Поехала на ВЛЭК, прошла комиссию «без ограничений». И первое воздействие, которое мне предстояло пройти, было наземное катапультирование на большой вертикальной катапульте (БВК). Ведь первые космонавты при спуске кораблей «Восток» покидали спускаемый аппарат в катапультном кресле и приземлялись на парашюте. Тогда это было очень важно, и меня пригласили в команду испытателей-добровольцев, несмотря на то, что начальник медицинского отдела Покровский невзлюбил меня с первой минуты. Наверное, из-за разбежавшихся лабораторных крыс, которых я тоже исследовала, вращая их на центрифуге короткого радиуса в 2 м… Женщин в отделе было мало, да и в команде из 20 испытателей-добровольцев их было всего четверо.

-Вы были задействованы специально, потому что была задача выбрать и тренировать женщин – будущих космонавтов?

-Да, конечно. Была задача, во-первых, набрать хотя бы небольшую статистику по переносимости экстремальных факторов полёта женщинами. С мужчинами более-менее была ясность – обширный контингент лётчиков, богатая лётная практика. Ну и, во-вторых, результаты данного тестирования женщин должны были учитываться при дальнейшем отборе кандидата в космонавты.  И все мы прошли 4, 6, 8 и 10 единиц. Знали, что если авария 3-й ступени ракеты-носителя (РН) произойдет при входе в атмосферу, то перегрузка, по данным разработчиков из ОКБ-1 (ныне РКК «Энергия»), может достигать 33 единиц. Это самый плохой вариант.

Экспериментальным путем был определен предел в 16 единиц, после которого происходит потеря сознания. Зрение теряется уже при 8 единицах. Экспериментов проводилось очень много. И тут мне пригодились знания по статистике и математике, полученные в МГУ.

Восемь испытателей-добровольцев из врачей участвовали в экспериментах по пределу переносимости перегрузок уже при мне. А до этого сотрудники искали оптимальную относительно действующей перегрузки позу космонавта. При вращении на центрифуге на человека действует радиальная центробежная сила.  А нам надо было моделировать то, что реально происходит в космосе при баллистическом спуске в аварийной ситуации. Перегрузка в направлении голова–таз – это смертельный номер. Если же человека положить под 90 градусов, он перенесет перегрузку, но будет испытывать жутчайшие боли за грудиной, да так, что не вдохнуть, ни выдохнуть. Все эти «упражнения» показали, что направление действия перегрузки под 90 градусов для космоса не годится. Это я уже знаю по себе, т.к. захотела участвовать в таких экспериментах, когда готовился полет Валентины Терешковой.

-Расскажите, пожалуйста, о наземных испытаниях, в которых Вы принимали участие?

-В испытаниях я участвовала с 1962 по 1965 годы. Официально за 4 года побывала в 96 экспериментах. Первые испытания начала на большой вертикальной катапульте «БВК». Перегрузки на ней шли по возрастающей: сначала 6 единиц, через 4-5 дней – 8 единиц и так – до 18 единиц, т.е. штатной величины для космонавта. И это мой рекорд, который не побит ни одной россиянкой. Далее были следующие испытания:

– подъёмы в барокамере на «высоту» 25 км в скафандре СК-1 и СК-2 длительностью до 4 ч;

– протаскивание с парашютом по гидроканалу со скоростью до 4 м/с (15 экспериментов);

– протаскивание по земле ветром с применением парашюта со скоростью до 22 м/с;

– перегрузки на центрифуге в кресле космонавта до 12,6 единиц применительно к отработке ручного управления кораблём при спуске с орбиты.

-Были ли другие сотрудницы предприятия п/я 1052, которые участвовали в этой работе?

-Испытания на центрифуге сначала провели с четырьмя девушками нашего предприятия: это была я, Новак Света, Грачёва Аня и 18-летняя Дина Оводкова. Кстати, Новак Светлана Фёдоровна (1940 г.р.), инженер-конструктор, участвовала в испытаниях   с 1962 по 1963 годы (18 экспериментов), в том числе на БВК – 18 единиц, на центрифуге – до 10 единиц и в высотных подъёмах в барокамере.

После наших испытаний центрифугу с перегрузками до 10 единиц прошли девушки из женской группы отряда космонавтов: Соловьёва Ирина, Пономарёва Валентина, Терешкова Валентина, Еркина Жанна, Кузнецова Татьяна.

В сентябре 1962 года они приезжали в наш отдел тренироваться на центрифуге, их окружали врачи ГНИИИ АиКМ, ЦПК и наше начальство, а я была в роли «наглядного пособия»: вот, мол, уже открутилась и всё путём! Я подбадривала их перед вращениями, но не более.

-Какие испытания были самыми трудными?

-У меня лёгких испытаний не было, они все как бы близки к предельным. Но самым трудным для меня было 4-часовое пребывание в барокамере на «высоте» в скафандре под избыточным давлением 0,4 кг/см2. Скафандр для женщины космонавта был мне чуть-чуть маловат по росту, гиподинамия, вынужденная поза, ну и всё это терпеть приходилось много часов подряд ещё при подготовке к подъему в барокамере. Самое сложное такое испытание выдержала Галина Висковская (по мужу –Волкова), сотрудница высотного 11-го отдела предприятия. О ней в своем дневнике вспоминал генерал Каманин, т.к. она успешно выполнила эксперимент с 10-суточной имитацией аварийной ситуации длительного полета в капсуле на его наземном тренажере корабля «Восток» при испытаниях в ГНИИИ АиКМ, вплоть до спуска с орбиты за счёт торможения в атмосфере. В тот период она активно участвовала в отработке всего комплекта космического снаряжения, включая АСУ, хотя к экспериментам на нашей центрифуге она не привлекалась.

Тяжело было и протаскивание с парашютом по гидроканалу, когда скафандр утаскивало под воду при увеличении скорости катера.

-Какое было самым страшным?

-Было ли страшно?  Животного страха не было. Конечно, предстартовое волнение было в скоротечных (динамических) экспериментах. Но в кабине центрифуги, например, на «рукоятке управления» была кнопка самочувствия: если что – даёшь сигнал, и остановка. А вот на катапульте было страшновато, особенно на максимальной перегрузке (18 единиц): там никаких кнопок самочувствия, сама дёргаешь ручку катапультирования и, зажмурившись, летишь по рельсам вверх на 20 м за доли секунды!

Сразу же после каждой серии экспериментов происходило обсуждение результатов, отзывов испытателей, результатов их осмотра, клинических и биохимических анализов крови и мочи (ведущий врач, доктор Тардов Владимир Михайлович – тоже легендарная личность).

Под воздействием больших нагрузок состав крови меняется. Прежде всего, снижается кислородный баланс. По понятным причинам нарушается кровообращение, и легким трудно дышать. Поскольку эти перегрузки шли без защиты, кровь скапливалась в нижней части тела – в малом тазу и брюшной полости.  И, соответственно, реакция на это – по форменным элементам. Но все зависит от величины перегрузки и длительности.

Мне очень запомнилось эмоциональное напряжение в экспериментах на большой вертикальной катапульте «БВК».  Ее высота метров 20. Внешне не впечатляет, но когда говорят: «Приготовиться, внимание»… Не так тяжело, как страшновато. Все происходит на рельсах. Я долетала до высоты 16-18 метров и останавливалась (разброс зависит от сухости пороха). Воздействие перегрузки продолжалось 0,2 секунды. А пилот (испытуемый), конечно, летит и дальше, если есть ускоритель, и попадает в объятия доктора, который находится в кабине на параллельных рельсах, наверху. Наш гениальный врач-испытатель Вася Дупик после своего первого катапультирования на «БВК» описал свои впечатления очень коротко: «Голову тряхнуло!»  Его устойчивости можно было только поражаться.

Страха за здоровье всё же не было. Ведь были расчёты, обоснования переносимости, была вера в опыт врачей, инженеров и всех специалистов, что всё максимально учтено, да и наши испытатели-мужчины к этому времени многое проверили на себе. Так что, повторюсь, страха за здоровье и тем более за жизнь никогда не было, но предстартовое волнение всё же было, как и у спортсменов.

-Какие перегрузки Вы выдерживали в центрифуге?  

-В конце 1961 года начались мои тренировки. Поскольку все были новичками, начинали с небольших нагрузок в 4 единицы, хотя это немало. При 8 единицах возникали зрительные расстройства и ухудшение остроты зрения. Нас научили, как при этом надо делать мышечное напряжение брюшного пресса, хотя при поперечных это не так важно, как при продольных.  Но основное при этом то, что нужно дышать, когда поперечная составляющая перегрузки как раз увеличилась и она мешает двигаться грудной клетке. У меня на восьмерке практически была черная пелена, хотя я оставалась в сознании и отвечала на вопросы. Все зависит от индивидуальных параметров, индивидуальной переносимости, тренированности, тактики поведения и, что самое главное, обучаемости. Но подсказать – некому.

А дальше исследовался предел переносимости человеком перегрузок аварийного входа в плотные слои атмосферы после аварии 3-й ступени ракеты-носителя. Меня уже внедрили в команду добровольцев.

Мы в медицинском отделе знали, что если произойдет авария 3-й ступени РН, то перегрузка при входе в атмосферу может достигать 33 единиц, по данным разработчиков из ОКБ-1 (ныне РКК «Энергия»). Это самый плохой вариант. Повторюсь, что экспериментальным путем был определен предел в 16 единиц, после чего происходит потеря сознания. Зрение теряется при 8 единицах. Стало ясно, что надо увеличивать угол. Если опираться на теорию лимитирующего фактора переносимости (например, боли за грудиной), то летчик в спецзащите при таком направлении может перенести 4-5 единиц в течение нескольких секунд, если еще подтянет ремень. Значит, нужно искать промежуточные углы. И тут я впервые подумала: а какая продольная составляющая при 65 градусах и при 78? И оказалось, что они отличались почти в два раза. То есть при 78 градусах переносимость лучше, что и ожидалось.

-Знали ли Вы, что именно Валентина Терешкова будет первой женщиной в космосе и предупреждали ли Вас, когда Восток-6 будет запущен?

-Были намёки на Терешкову, что она полетит. Но нашим специалистам казалось, что скорее первой будет Соловьёва. Очень волевая, выдержанная, и она очень хотела лететь: даже отрезала свои шикарные косы, мешавшие снаряжению! Второй виделась Пономарёва: высшее техническое образование, знание английского языка, прошла центрифугу, парашютные прыжки. А о полёте Терешковой я узнала только по радио.

-Была ли у Вас возможность стать космонавтом в период подготовки полёта Терешковой? Была ли у Вас цель полететь в космос после её полёта?

-Трудно сказать, была ли возможность, знаю, что руководитель предприятия Семён Михайлович Алексеев обращался к генералу Николаю Петровичу Каманину, который занимался военными летчиками-космонавтами, но тот переадресовал этот вопрос в ЦПК. Заводские же специалисты, как один, кричали – лети, кому как не тебе!

Но, если смотреть объективно, ростом я была выше других девушек (172 см), тогда это были проблемы, беспартийная (это тоже), ну и парашютный прыжок у меня был только один, а тогда этому виду спорта придавали большое значение при подготовке космонавтов!

А вот если субъективно, то амбиций совершенно не было! И самое главное то, что я уже втянулась в интересную научную работу, и меня пугала «звёздная жизнь» (на примере Юрия Гагарина) взамен интересной для меня исследовательской работы. Поэтому, когда при посещении нашего завода Николай Каманин (он курировал нас) прямо спросил меня в зале центрифуги, «а не хотела ли я полететь», я категорически ответила «нет», приведя доводы, изложенные выше.

-Когда Вы прекратили испытательскую деятельность?

-Активная работа испытателем для меня закончилась в 1965 г. Далее, вплоть до 1969 года, в испытаниях участвовала эпизодически.  Например, когда встал вопрос о возможности при возвращении на Землю управлять кораблём при входе в верхние слои атмосферы со 2-й космической скоростью. Пришлось мне, наряду с мужчинами, оценить возможность женщины выполнять ручное управление при перегрузках до 14 единиц на динамическом пилотажном тренажёре – аналоге корабля 7К-Л1, созданном на базе нашей центрифуги.

На этом тренажёре потом готовились Сергей Николаевич Анохин и его группа гражданских космонавтов, включая Алексея Елисеева. В 1970 году я защитила кандидатскую диссертацию (правда, по результатам экспериментов на крысах). Методика электродная, и для людей нужна другая. К этому времени у меня был накоплен приличный опыт работы на ЦФ, кроме того, я сделала всю статистику. Поэтому занялась авиационными перегрузками, где преобладает направление голова – таз, и средствами противоперегрузочной защиты. Ещё один эпизод состоялся в 1989 году, когда мне было 49 лет, и наше предприятие давало экспертную оценку аттракциону американских горок, где имели место кратковременные перегрузки до 5 единиц. Тогда стоял вопрос о допуске на аттракцион пользователей разных возрастных групп. Мне пришлось пройти перегрузку 5,2 единицы, сначала на центрифуге, а потом на аттракционе. Аттракцион я не подвела.

Кстати, участие в экспериментах мне очень помогло в самом начале 1990-х, когда предприятие выпустило противоперегрузочный комплект новой конфигурации с избыточным давлением под маской во время действия перегрузки. И на наших самолетах он уже был. Мы продавали такие комплекты китайцам, но дышать под избыточным давлением они не умели, поэтому фирма Сухого попросила наш медицинский отдел научить пользоваться маской китайских летчиков. К нам приехали 6 человек. Самым сложным было оформление и заказ пропусков с непривычными фамилиями.

Еще по университету я помнила, что китайцы щуплые, худощавые, невысокие. А тут приезжают… атлеты! Начинаются занятия, а они – ни в какую! Я вижу по лицам, что они волнуются, а что друг другу кричат, не понимаю. И командир их тоже упирается. Боятся центрифуги, боятся перегрузок!  Я поняла, что пора вмешаться и попросила переводчицу переводить меня точно, слово в слово. А потом сообщаю, что лично я перенесла перегрузки 13,5-14 единиц. Конечно, я блефовала. Здесь направление действия перегрузок исключительно продольное, а я была под совершенно другим углом воздействия инерциального вектора сил, состоявшего в основном из поперечных перегрузок. Но им стало стыдно! В общем, все открутились, все нормально, за исключением нескольких экстрасистол перед стартом от волнения.

Конечно, мне сказочно повезло, что я работала в таком коллективе. Это был симбиоз инженеров, медиков, биофизиков, физиологов, конструкторов, технологов, производства, испытаний.

Беседу вел Сергей Филипенков,  редактор журнала «Авиапанорама», кандидат медицинских наук

Ваш комментарий будет первым

Написать ответ

Выш Mail не будет опубликован


*


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика